Искусство

«Я делаю театр потому, что не могу этого не делать»

Марина Михайлова, режиссер «Театра на Обочине», рассказала о современном искусстве, о культурных ключах, о новом спектакле и о том, что будет с поколением 90-х.

Писать и рассказывать про театр – дело неблагодарное. Театр нужно смотреть.

 Я рано начала зарабатывать деньги театром. И очень рано поняла, что только этим мне и стоит зарабатывать на жизнь. Зарабатывать на жизнь любимым делом – это круто. Первую зарплату получила в 8 лет за роль Котенка в новогоднем спектакле. Отдала все деньги маме и взяла у неё только рубль, чтобы купить пирожных своим подружкам.

 Театр вышел из обрядовости, из поклонения богам. Запрос на небеса заложен в самой сути театра. Эта магия – единственное, что держит театр на плаву. Некоторые авторы в своих киноработах пытаются воссоздать эту ритуальность. Но молитву нельзя записать на пленку. Хотя прецеденты есть.

 Драмтеатр — это просто не моя история, но я очень уважаю старшее поколение, которое там работает. Это не моя история идеологически, с художественной точки зрения. Он должен обрести новое дыхание, и я очень надеюсь, что так и будет.

 Моё детство полно запахов: я родилась на Востоке, а Восток — пахнет. Я не столько помню мой родной Ташкент, сколько его запахи. Иногда они снятся мне по ночам.

 Надо просто делать то, что у тебя получается. А публика сама идентифицирует то, что ты делаешь. Мне нравится, что нас идентифицируют как «Театр на обочине».

VcqHMBNQb0E

Я попала в профессиональный театр, когда мне было 15 лет. «Ильхом» – культовый театр. Он знаком каждому, кто считает себя театралом. В свое время он жил андеграундом, а теперь он фестивальный. Опыт «Ильхома» и моего учителя показывает, что театру нужен не только режиссер. Ему нужен папа. Или мама. Мой мастер сам был большим режиссером, но не боялся приглашать других режиссеров, потому что был еще и хорошим хозяином. Хозяин нужен в любом деле, если у дела нет хозяина — это дело становится общим. Общее принадлежит всем и не принадлежит никому.

 В России долгое время не было негосударственных театров, поэтому путь становления коммерческого театрального проекта сложен. Знание о театре как бизнесе, который может приносить деньги, было утеряно. Притом, что МХАТ Станиславского был частным. Он принадлежал Станиславскому и Немировичу на паях. Поначалу им тоже было трудно – они ведь практически разорили Савву Морозова. И сами вложились немало.  Но им удалось удержать его на плаву. Это уже потом была и «Чайка», и весь Чехов, и вся Москва.

 В Пензе не было театра, в котором я хотела бы работать, кроме «Кукольного дома», но для этого нужно переучиваться. Я драматическая актриса: люблю сама испытывать сильные чувства на сцене, получать катарсис, самозабвенно увлекаться игрой. В куклах это опосредовано, поэтому я туда не ушла. Долго ждала, когда какой-нибудь волшебник прилетит в наш город и сделает театр, в котором я хочу играть. Но этого не происходило. Даже попыток не было. Поэтому я просто стала сама делать театр своей мечты.

 Не следует относиться нетерпимо к тому, чего ты не понимаешь. Для неподготовленного зрителя Поллок рисует разноцветные капли, которые размазаны на холсте. Но подготовленный зритель может увидеть во всем этом многомерные миры. В современном искусстве есть вещи, которые очень спорные, эпатажные, которые должны пройти проверку временем. У Сальвадора Дали был явный расчет: он делал эпатажные работы и не скрывал этого. Он нас всех обманул? Не знаю. Я отношусь к современному искусству очень просто. Надо доверять своему ощущению — но не ума, а сердца. Надо предположить, что ум ещё чего-то не понимает.

 Я сделала первый спектакль, потому что нашла изумительный текст, который сразу же захотела читать со сцены. Это были строки Марчелло Менни – малоизвестного итальянского поэта. Однажды, случайно открывая журнал «Сура» (обычно я его не читаю), наткнулась на перевод стихов Марчелло Менни под авторством Федора Самарина. Я собрала своих знакомых, мы хотели сделать просто литературный вечер на основе этих текстов. Но когда в литературном музее, о местонахождении которого, как это ни прискорбно, зрители часто спрашивали нас по телефону, стал регулярно собираться народ, я поняла, что мой запрос на небеса был услышан.

 Хотела бы воспитывать артистов, иметь большую театральную школу. Но у нас в городе нет запроса на артистов. В «Театре на обочине» обучение идет параллельно работе, и идёт постоянно.

 Конкуренция нужна везде. В том числе – театральным проектам. Но чтобы у нашего театра появились конкуренты, нужны актеры. Пенза — не Екатеринбург, не Самара, не Саратов, даже не Пермь. Думаю, реальная большая театральная конкуренция может возникнуть тут только лет через 50, при условии, что будут попытки создать эту конкурентную среду.

 В стихах мне важен ритм. Внутренний ритм, которого не хватает ни в русской музыке, ни в жизни. А ведь любой человек от природы — существо ритмическое. Как этому вновь научиться? Что слушать детям в детсадах? Нужно слушать свое сердце. Оно всегда звучит ритмично. Гораздо ритмичнее, чем какая-нибудь глупая мелодия, претендующая на то, чтобы быть маршем.  Мне не так уж важна рифма в стихах, но если нет ритма, то слушать и читать такие стихи я не могу. Из молодых пензенских поэтов сейчас мне наиболее интересны Владимир Навроцкий и Софья Амирова. У них в стихах есть ритм.

bZZLOBBhgeY

Меня невозможно изолировать. Моя мама живет в Риме. Брат мужа — в Америке. Я знаю два языка, у меня есть Интернет. У меня есть телефон. У меня есть ноги. А если отнимут паспорт, я уплыву на плоту через Константинополь. И таких, как я, – тысячи.

 Это нормально, когда зрителю что-то не нравится. Он же платит деньги, и имеет право получить качественный продукт, имеет право высказывать претензии, в том числе – довольно жесткие. Это не значит, что человек плохой – просто мы не соприкоснулись, или, может, это не его история. В «Итальянских снах» мы читаем Марчелло Менни в финале – большой поэтический кусок, сложный для восприятия с наскоку. Наши зрители разделяются на две группы: которые сразу это принимают, и которые не принимают. Есть такие, которые приходили на спектакль несколько раз и постепенно подбирали этот «ключ»: Марчелло Менни постепенно открылся им.

 Как не обидеть поэта? Не нужно относиться слишком трепетно к поэту, который заявляет о том, что он поэт. Что значит «не обидеть»? Мы слишком любим оценочные суждения: это либо «плохо», либо «хорошо», и не оставляем места посередине. Может быть, это и не хорошо и не плохо. Просто ты ещё не подобрал ключ. Читать Джойса – тяжело. Чтобы его читать, однозначно нужно разгадать его культурный код.

 Театр в нашем городе дискредитирован как способ интересного досуга. Когда у очень маленького процента населения рождается идея «давайте пойдём в театр на выходных» — о чем это говорит? Люди ходят в «Ильхом» не просто потому, что им это нравится, а ещё и потому, что это статусно. Проблема в том, что в Пензе это не рассматривается даже как досуг. Это просто галочка в образовательный багаж: «Я должен сходить в театр».

 Нельзя сказать, что рынок коммерческих театральных проектов в нашем городе насыщен.

 Мы никогда не читаем со сцены тексты, которые я не хотела бы поставить. Когда я ищу текст для сценической импровизации, я читаю очень много. Иногда по диагонали, особенно «Журнал современной драматургии». Если не цепляет с самого начала – я не продолжаю. Истории, которые меня цепляют – это красивые языковые истории. Я имею наглость считать, что у меня есть литературный вкус, воспитанное моими учителями чутье. У нас всегда есть в запасе 8-10 пьес, которые мы когда-нибудь будем читать со сцены.

FuFEAjsRcH4

В современном мире давление мужчины-гения над женщиной сильно преувеличено.

 Мы намеренно ставим разноплановые сценические импровизации. Возможно, мы до сих пор ищем себя. Когда-нибудь заматереем и будем играть «только Островского».

 Театр будет жить, расти и существовать ровно столько, пока он будет открытой структурой. Марк Вайль, худрук «Ильхома», мой учитель, набирал актерский курс  каждые 4 года. Попытка создать закрытую структуру ведет в небытие. Если я когда-нибудь стану бревном, лежащим на пути развития нашего театра, я очень надеюсь, что мне хватит разума и понимания ситуации откатиться в сторону. История знает много ситуаций, когда художественный руководитель-бревно в сторону не откатывается.

 Режиссер, когда он режиссирует, умирает как актер. Моя тайная мечта – чтобы кто-нибудь из моих ребят поставил спектакль, а я в нем сыграла.

 Мой мастер не боялся делать политический театр в стране, где этого делать нельзя, и был убит.

 У поколения 90-х нет страха. Это крутое поколение, я влюблена в него. Они не знают голода. Голод нависал над Россией всю жизнь, всегда, всю историю. Но в них чувство страха вдруг выродилось. Им не нужна стабильность. Они родились одновременно и в хаосе, и в свободном полете. Чем их пугать? Как воздействовать? Как государство собирается им управлять? Понятия не имею. Засунет их в концлагеря? Либо покажет им, что такое голод? Они-то голода не испугаются, но его боимся мы.

 Помню, как меня привели в театральную студию. «Ну, что ты решаешь?» — спросила мама меня в 7 лет. И так было всегда. Я не помню, чтобы мне говорили: «Сделай то-то и то-то». Когда я поступила в «Ильхом», то просто сказала маме: «Я поступила».

 В детстве у меня был низкий голос, а когда я выходила во двор, мальчики в песочнице кричали: «Мама, Марина пришла», — и разбегались. Потому что если мне что-то не нравилось, я могла ударить ведром по голове. Сейчас я уже ведром не бью — у меня есть другие методы воздействия.

 В три года бабуля учила меня читать. Помню слона в азбуке и букву «С». Я плакала над ней и понимала, что я не гуляю на улице, потому что этот слон является препятствием. Он укоризненно смотрит на меня и как будто говорит: «Марина, ты должна научиться читать». Это была поворотная буква: после неё я все-таки начала читать.

 Пензу люблю. Мне нравится её мягкая среда. Её можно изменить. Изменить жесткую московскую среду – сложно. Складывается ощущение, что для этого нужно иметь огромную голову, почки, печень – в общем, быть колоссом. Здесь – чернозем. Его копаешь — и он рассыпается у тебя в руках. Я вижу действие и противодействие, а также результат своих действий. У моего мастера были театры и в Ташкенте, он был замдекана на актерском факультете в Сиэтле. Его семья давно уже жила там и работала там. Он работал в СarolCollege (Чикаго), его приглашали в Моссовет, у него была квартира в Москве, его пытались сманить в Германию. В Ташкенте он работал не больше нескольких месяцев в году. У него постоянно спрашивали: «Что вы тут, в Ташкенте, всё ещё делаете?!» На это он отвечал: «У меня есть возможность иметь здесь СВОЙ театр». «Театр на обочине» – это тоже прецедент. На пустом месте возник театральный проект. И именно здесь, в Пензе, это возможно.

 Мне хотелось бы сниматься в кино. Но в хорошем кино. Есть возможность сниматься в московских телесериалах и зарабатывать неплохие деньги. Но я не делаю этого потому, что пока не голодаю, потому, что капризная, и считаю, что нельзя тратить на эту ерунду свою жизнь. Да и вообще мне нравятся объемные вещи. В плоской истории тяжело существовать.

 Театр должен отражать время. Время меняется – меняется театр. Иначе он начинает пахнуть нафталином.

 Сейчас мы ставим «Корабль дураков» Себастьяна Бранта. Слоган – «Средние века уже начались» (Умберто Эко). Что это значит? Мы надеемся, что скоро будет Возрождение. Боюсь только, что придется немного пожечь ведьм – в истории мы уже это проходили. Инквизиция же возникла как кризис Средних веков, как противовес поднимающему голову Ренессансу. Красоту и неизбежные изменения пытались засунуть в рамки псевдостабильности. Это вам ничего не напоминает? Спектакль будет про то, как мы живем, и чем это может закончиться, пророчество тоже будет.

 Нас приучили к тому, что вся наша жизнь – борьба. Нужно отказаться от насилия и перестать бороться. Поступить, как Ганди в соляном марше. Когда на них шли с дубинками и винтовками, они просто отдавались ударам и победили. Это была борьба без насилия. И это очень по-христиански.

 Меня иногда спрашивают: «Что ты будешь делать, если начнется Третья мировая?» Отвечаю: просто не буду воевать. Если так сделают миллионы, войн просто не будет. Руководитель одного государства пойдёт убивать руководителя другого? Вряд ли. Да и пусть убивают, нам-то это зачем?

 Я делаю театр потому, что не могу этого не делать. 

Категория
ИскусствоМонолог
Один комменатрий
  • Ксения М.
    9 июня 2014 at 20:17
    Оставить ответ

    Восхитительна!

  • Оставить ответ

    *

    *