За жизнь

Свобода безумия

Свобода и безумие

Мы постоянно лжем и играем по правилам, наивно полагая, что эти правила придумали мы сами. А они, сумасшедшие, честны. И перед собой, и перед нами. Мы прячем свое естество поглубже внутрь себя. Мы уничтожили свою природу. Мы считаем себя нормальными, но мы – это отклонение от нормы.  Мы думаем, что мы настоящие, а на самом деле мы – выдумка, фикция.

Все нижеследующие истории – чистая правда. Это эпизоды из моей жизни, натолкнувшие меня на невеселые, правда, весьма банальные мысли. Есть мнение, что каждый из нас немного ненормальный. Так вот мне кажется, что «немного» здесь лишнее.

 

Электричка. Потребность 

Окна были распахнуты настежь.  Вечер уходил, махая на прощанье красным платком заката.  Через открытые окна в душное чрево вагона проникал свежий летний ветер. Он обдувал лица сидевших внутри людей, сдувая с них вонь прожитого дня. Каждый из них был этому несказанно рад. Ведь они и сами чувствовали этот запах, но им приходилось мириться с ним, они слишком любили тот кусок мяса, который год от года рос, набирая килограммы, обрастая волосами и гнил изнутри. Эти люди слишком любили себя. Каждое утро они надевали перед зеркалом свое лицо, надеясь, что оно не сползет до вечера.

Вот — забулдыга, курящий через каждый километр. Иногда его перекашивало на левую сторону так, что он становился похож на сухое дерево, в которое попала молния. Когда начинался приступ, его сигарета падала изо рта и он с сожалением ковылял обратно на свое место.

Татуированный имбецил, явно переживающий постзоновскую адаптацию к социуму, обнимал девку блядского образа. У нее были опухшие глаза, смачно накрашенные синим, что придавало им символичности. Осунувшееся лицо в морщинах и ссадинах не выражало ничего, кроме тупого удовлетворения тем, что ее обнимает мужчина. Он целовал ее в накрашенный рот, полный гнилых зубов, и, в свою очередь, тоже наслаждался ее обществом.

Две дамы явно возмущались столь развратным поведением этой парочки. Громко перешептывались, обмахивая себя веером и поглядывая в маленькое зеркальце на  обратной стороне расчески.

Электричка остановилась на каком-то полустанке между Кузнецком и Пензой. На перроне появилась старуха. Полная, как труп, долго пролежавший в воде. Она уже почти касалась самого дна реки времени, в которой мы все барахтаемся с камнями на шее. На ней было потрепанное пестрое платье, или, скорее, халат и сальные волосы, собранные в пучок заколкой.

Она спокойно подошла к обшарпанной стене доживающего свой век вокзала и, не обращая внимания на людей, даже не смотря по сторонам, подняла подол. Мощная струя оросила кирпич. Она стекала вниз, заливая видавшие виды шлёпанцы женщины.

Мертвый и подгнивающий на заходящем июльском солнце вагон оживился. Вот он – закат живых мертвецов. Все прильнули к окнам. Свист, междометия, мат. «Эй, ебнутая», «Смотри, она ссыт», «Крыша поехала». Кто-то кинул пустую банку из-под пива в окно, но промазал.

Вагон двинулся. Старуха встала, и как ни в чем ни бывало, растворилась в огне заката.

Автобус. Любовь 

Жаркий летний полдень плавил тротуары и мозги. На остановке никого не было. Если не считать бабушки с тележкой в черном длинном платье. Между её ног, у самой земли, виднелось что-то волосатое, и оно было на поводке. С первого взгляда можно было принять этот клочок шерсти за собаку. Но первый взгляд часто лжет.

Подъехал автобус. Когда старушка двинулась к нему, тайна, скрытая под подолом, выбралась наружу. Рядом с ней скакал меленький черный козлёнок. Она бережно подняла его по крутым ступенькам и занесла внутрь. В салоне было пусто, и парочка смогла занять два передних сидения.

Первой реакцией кондуктора было даже не удивление, а испуг: «А он тут не нагадит?».

Со словами «нет он у меня умненький», женщина достала пакетик из супермаркета и надела его козлу на задние ноги. Чтобы все то, что выдаст филейная часть, не потерялось на полу, бабушка придерживала пакет за ручки. Кондуктор с осуждающей ухмылкой успокоилась и отступила. А козлёнок снова спрятался под подол своей хозяйки, где было темно, спокойно и безопасно.

Город. Одиночество 

На одном из многочисленных перекрестков города возникла пожилая женщина. На голове — седая химия, на высушенном теле — ситцевое цветастое платье. Она вдруг остановилась напротив одного из многочисленных офисов крупной компании, продающей пластиковые окна. Остановилась практически впритык. Она не затеяла ремонт, и ей безразличны часы работы офиса. Совсем другое привлекло её внимание.

Лицо компании окноделов – весьма известный персонаж Антон Макарский. Именно он был изображен на стене того офиса вместе со своей женой и дочкой.

Все трое приветливо улыбались в пустоту. Заулыбалась и старушка. Её взгляд застыл на девочке. Она будто бы встретила внучку после долгой разлуки. Потрепала её напечатанную щечку, потрогала сначала одну руку, потом другую. На лице выражалась неподдельная и пугающая любовь. Любовь к фотографии чужого ребенка. Потом она начала что-то говорить, спрашивать. Может дело в том, что это были самые приветливые люди, встретившиеся на ее пути, а может и вовсе единственные люди?

Я стоял в двух шагах, но не мог разобрать, ни слова. Все поглощал шум улицы. Машины, как гепарды, преследующие добычу, проносились мимо. Только их цель была более эфемерна и совсем не значительна. Работа, кафе, магазин. Время – деньги. Наверняка никто не заметил этой драмы. Этой попытки обрести близость, найти человека. Впрочем, ничего удивительного: преследуя свою добычу, они не замечают и большего.

Свобода – это боль 

Кто эти городские сумасшедшие, которых мы встречаем почти каждый день? Осадок на дне стакана человеческого благополучия? Мошки в трезвом глазу рассудительного общества? Вряд ли. Мы смеемся над ними, презираем их, жалеем, боимся. Почему? Да все просто: они напоминают нам о свободе. В клетке условностей и морали прутья бьются током при попытке не то что выйти наружу, а просто просунуть руку между ними. Стремление к свободе чуждо нам. У нас давно выработался рефлекс. Свобода для нас – боль и, следовательно, страх.

Но самое забавное, что мы ничем не отличаемся от сумасшедших за прутьями и уж точно ничем не лучше их. Мы говорим «спасибо», когда благодарить не за что. Мы говорим «сочувствую», а думаем «хорошо, что у меня все в порядке». Мы желаем здоровья на день рождения, потому что так принято и не более.

Клерк извиняется перед клиентом, смешавшим его с говном. Работник льстит злоебучему боссу, потому что тот платит ему зарплату. Мы надеваем неудобный костюм на работу, потому что это кто-то придумал.

Мы следуем моде и правилам хорошего тона. Мы придумали черное и белое, но забыли, что ни того, ни другого в чистом виде в природе не существует.

Мы постоянно лжем и играем по правилам, наивно полагая, что эти правила придумали мы сами. А они, сумасшедшие, честны. И перед собой, и перед нами. Мы прячем свое естество поглубже внутрь себя. Мы уничтожили свою природу. Мы считаем себя нормальными, но мы – это отклонение от нормы.  Мы думаем, что мы настоящие, а на самом деле мы – выдумка, фикция. 

Категория
За жизнь

Оставить ответ

*

*